Приводится по изданию:Богданов А.П. Русские патриархи (1589-1700): В 2 т. М.: ТЕРРА; Республика, 1999. Т. 1. С. 371-386

Тихое патриаршество Иоасафа так разнежило царя Михаила Федоровича, что избрание нового архипастыря он предоставил жребию. В решении этом, вполне каноничном, но необычном для просторов Отечества, проскальзывало пренебрежение к сану, настолько зависимому от светской власти и столь непопулярному среди архиереев, что Русская православная церковь и не помыслила сама избирать своего главу.
Тело без головы, как фигурально выражались в XVII в., спокойно существовало более года. Наконец, царь ощутил некое неприличие такого положения и пригласил пастырей исполнить свой долг: избрать патриарха. Из четырех митрополитов в первопрестольную явились трое; из семи архиепископов — двое; остальные власти — в той же пропорции. Отсутствующие, правда, прислали «Ð¿Ð¾Ð²Ð¾Ð»ÑŒÐ½Ñ‹Ðµ грамоты».
«ÐŸÐ¾Ð²Ð¾Ð»ÑŒÐ½Ñ‹Ðµ грамоты»ÐºÐ°Ðº свидетельство априорного признания и одобрения избирателями решения властей, которое все одно будет проведено от их, выборщиков, имени, — замечательный разоблачительный документ того властного устройства, которое со времен Римской республики при цезарях рядится в тогу демократии.
Освященный собор в Москве 1642 г. и в половинном составе не усомнился в своем праве «Ð¸Ð·Ð±Ñ€Ð°Ñ‚ÑŒ» патриархом того, кого государь соблаговолит. Столь же послушно архиереи написали на бумажках шесть произнесенных царем имен (двух архиепископов, архимандрита и трех игуменов). Забавляясь, Михаил Федорович запечатал сии жребии государевой печатью и отослал с боярином в Успенский собор.
«Ð’ыбор» патриарха очень походил на бесчисленные розыгрыши призов, зрелищем которых щедро награждает нас ныне TV. Святители взяли сначала три жребия, положили в драгоценную панагию прежних патриархов, затем в киот, который и водрузили пред чудотворной иконой Богородицы Владимирской. После торжественного молебна церемонно вынули один жребий, остальные отложив. Процедуру повторили.
Два вынутых жребия вновь положили, водрузили и т. д. Наконец осталась одна бумажка. Ее отослали, не распечатав, к государю. Михаил Федорович сломал печать и объявил придворным: «Ð‘лаговоли Бог и пречистая Богородица быти патриархом Иосифу, архимандриту Симонова монастыря». Было это 20 марта.
На следующий день по обычному чину произошло наречение, а 27 марта — посвящение Иосифа в сан патриарха. Государь присутствовал при этом и дал традиционный пир, подчеркнув, однако, что «Ð¶Ñ€ÐµÐ±Ð¸Ð¹ Богоматери» не идет в сравнение с волеизъявлением «ÑÐµÐ±Ñ любимого». Михаил Федорович демонстративно «Ð² руку и в клобук патриарха не целовал», на пиру усадил Иосифа не подле трона, а в стороне, метра за два или больше[1].
Избрание архимандрита в чин, обыкновенно предназначенный митрополитам, вызвало легкое замешательство только у архиепископа Астраханского Пахомия, также бывшего в числе кандидатов[2]. Никто из современников не поинтересовался личностью или хотя бы происхождением Иосифа.
Лишь редактор одного рукописного хронографа упомянул, что патриарх был «Ñ€Ð¾Ð´Ð¾Ð¼ владимерогородец». Видимо, это правда: родной брат его был во Владимире протоиерем[3]. Иосиф хорошо знал священную литературу: это все, что можно сказать о свойствах его при восшествии на патриарший престол.
К чести Иосифа, ни внезапное возвышение, ни явное пренебрежение царя его не смутили. Обязанности свои он понял буквально и вскоре (впервые в России) издал на Печатном дворе архипастырское «ÐŸÐ¾ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð¸Ðµ» в трех частях, обращенное к священникам, мирянам и иереям. В текст его патриарх очень мало внес от себя — несколько слов там, несколько здесь, — но и традиционные тексты, входившие в рукописные Кормчие книги, в печатном виде прозвучали весьма громко.
«Ð’се мы, — обращался патриарх к священному чину, — по благодати, данной нам от Бога, называемся земными ангелами и небесными человеками, и светом, и солью земли... Мы с ангелами предстоим у престола Господня, сводим Духа Святаго с небеси...
Мы просвещаем людей божественным крещением. Мы если свяжем на земли — Бог не разрешит на небеси; если разрешим на земли — Бог не свяжет на небеси. Нами преподает Господь тайны спасения человеческому роду. Нас поставил пасти свое стадо словесных овец... Нам предал талант...
Посему отныне молю вас... сохраните себя от всяких скверных сатанинских дел... отвергните от себя пьянство и объядение, чуждайтесь тяжбы, вражды, и хулы друг на друга, и сквернаго мздоимания, клятвы и лжи, скупости, ненависти и лукавства... Убойтеся, устыдитесь и смирите себя!
...Божественныя писания любите и от них поучайтесь, ибо чтение Писаний отверзает нам небеса... Ложных же книг не читайте, от еретиков уклоняйтесь... Если кто из вас сам чего не уразумеет, тот да вопрошает наше смирение... Если кто будет сопротивляться преданию соборной Церкви... — вы возвещайте о том нашему смирению и мы... судом месть воздадим и на истинный путь наставим...»
Сколько было в сем пламенном «ÐŸÐ¾ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð¸Ð¸» риторики, а сколько реальных требований — Бог весть. Передача основных положений подобных поучений «Ðº попам» из века в век свидетельствует о неистребимости означенных пороков, часть которых (например, доносительство) воспринималась как добродетель.
Видимо, риторики было больше. «Ð§ÐµÐ»ÑÐ´ÑŒ свою учите страху Божию, — требовал Иоасаф от пастырей, — а гладом не морите, ни наготою, ни босотою не томите». Меж тем как сам был невероятным скопидомом, урезавшим доходы служителей своих безжалостно и державшим их буквально в нищете...
И все же традиционный памятник литературы, распространенный печатным станом, звучал весьма смело. Особенно это касается вынутого на свет божий из келий писцов-начетчиков «ÐŸÐ¾ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð¸Ñ христолюбивым князем и судиям». В условиях абсолютной российской монархии оно звучало сильнее, чем мог бы позволить себе любой сочинитель того времени.
«Ð’сем повелеваем иметь в уме страх Божий... — обращался к читателям патриарх Иосиф. — Некоторые только имя христианское на себе носят... будучи омрачены диаволом... За такие грехи грады Содом и Гоморра и другие окрестные, с живущими в них, до конца погублены были...
Повелеваем начальникам городов казнить по закону хульников, ротников, мужеложников, убийц, растлителей девства... В каждой стране свои законы, и каждая держится своих обычаев... А мы... осквернились беззакониями разных стран, заимствовав от них злые обычаи — за то терпим и томление от тех стран...».
Положение, как видим, не слишком изменилось за прошедшие со времен Иосифа 350 лет (миг един по масштабам истории славян и Руси!). И все так же актуален «Ð¿Ñ€Ð¸Ð»Ð¾Ð³» старого патриарха к венчавшим «ÐŸÐ¾ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð¸Ðµ» выпискам из бессмертных творений Василия Великого, Иоанна Златоуста и других замечательных моралистов: «ÐœÐ¾Ð»ÑŽ вас, рассуждайте сами собою о всякой вещи...» — что россияне как прежде не делали, так и ныне не творят с упорством редкостным!
Само собой, и в других странах борцы за право самостоятельно мыслить, «Ñ€Ð°Ð·ÑÑƒÐ¶Ð´Ð°Ñ‚и себе» — претерпевали гонения от власть имущих. «Ð¡Ð°Ð¼Ð¾ÑÑ‚оятельно мыслящий» человек, по уже цитированному выражению Анатоля Франса, в любой стране вызовет «Ð²ÑÐµÐ¾Ð±Ñ‰ÐµÐµ недоверие, презрение и отвращение».
Иосиф между тем продолжал «ÐŸÐ¾ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð¸Ðµ», обращаясь в третьей части к иереям и традиционно усомняясь в их нравственности. Судя по требованиям патриарха, Россия уже в XVII столетии по части сексуальной не только превосходила Францию, но не уступала Римской империи периода ее загнивания.
— Женщин, — поучал Иосиф, — повелеваем исповедывать при отверстых дверях церкви во избежание соблазна. Священноинокам заповедуем не принимать на исповедь мирских людей, мужей (так!) и жен, кроме крайней нужды... Юный священноинок и мирской иерей (!!) никак не дерзнет принять даже одну душу к исповеди... Священноинок да не принимает черниц на исповедь...[4].
Издание «ÐŸÐ¾ÑƒÑ‡ÐµÐ½Ð¸Ñ» явилось одним из немногих деяний патриарха, осуществленных без указа государя. Известный спор о вере с лютеранами в 1644 г., в котором Иосиф принимал активное участие, проходил по прямому приказанию царя Михаила Федоровича, желавшего убедить датского принца Вольдемара принять православие и жениться на его дочери царевне Ирине.
Спор этот, хотя и широко освещенный в литературе, столь наглядно выявил российскую заскорузлость, посконность и домотканость, что им нельзя пренебречь хотя бы в интересах равновесия хвалы и хулы. Бедного Вольдемара заманили в далекую Московию обещанием отнюдь не принуждать к перемене веры. И вдруг потребовали не просто перейти в православие, но вторично принять крещение, будто и он, и отец его король Христиан IV, и весь датский народ вовсе не христиане!
Патриарху пришлось письменно выступить в качестве уговорщика, но принц попался строптивый. Спорить о вере со священниками отказался: «Ð¯ сам грамотен лучше всякого попа; Библию прочел пять раз и всю ее помню! Если царю и патриарху угодно поговорить со мною от книг, я готов говорить и слушать». И действительно изложил свои «Ð¾Ñ‚Ð²ÐµÑ‚Ñ‹» на увещания Иосифа письменно.
Сам того не ведая, королевич угодил православным в больное место. Славянская Библия не только не была издана, но никто даже не помышлял напечатать ее! Ныне может показаться удивительным, но во времена Иосифа подавляющее большинство священнослужителей не удосуживалось полностью прочесть Писание, на авторитет которого уверенно ссылались.
К Библии относились даже с некоторым опасением, видя на Западе раскол ненавистного католичества под соединенным напором интересов кошелька и разума, находящего опору в Писании, этом знамени протестантизма. В споре с Вольдемаром выявился поворот в отношениях с противоборствующими течениями западного христианства.
Заявления молодого человека, что «Ð² делах веры надобно больше слушаться Бога, чем людей», воспринимались тем более тяжко, что принц рассуждал о вере свободно, со знанием предмета и даже остроумно.
«Ð¢Ð°ÐºÐ¸Ñ… людей, — справедливо писал Вольдемар, — которые для временных благ и чести, для удовольствия людского веру свою переменяют, бездельниками и изменниками почитают. Подумайте о том: если мы будем Богу своему неверны, то как же нам быть верными его царскому величеству?
Вы призываете нас соединиться с вами в вере и говорите, что если мы видим в том грех, то вы, со всем освященным собором, возьмете грех тот на себя. Мы думаем, что всяк грехи свои несет сам; если же вы убеждены, что, по своему смирению и святительству, можете брать на себя чужие грехи, то сделайте милость — возьмите на себя грехи царевны Ирины Михайловны и позвольте ей вступить с нами в брак!»
Вскоре принц утомился перепиской с патриархом и стал пуще прежнего проситься на родину. Россияне во главе с Михаилом Федоровичем недоумевали: как это королевич не хочет оказать государю любезность? Что значат обещания и письменные договоры не неволить жениха в вере? «Ð¢ÐµÐ±Ðµ надобно нашу приятную любовь знать, что мне угодно, исполнять!» — передал царь Вольдмару.
Может, королевич думает, что царевна не красна лицом или, подобно другим женщинам московским, упивается допьяна?
Так ничуть! Красива и настолько добродетельна, что в жизни ни разу не была пьяна... Вконец разобидевшись, Михаил Федорович заявил датским послам, что принц отдан во всю его государскую волю и потому отпуску ему не будет!
Дискуссия о вере шла тем временем между пастором Фильгобером и русско-греческой делегацией. Похваляя оппонентов, пастор вместе с тем отмечал, что ничего не может быть тяжелее спора с такими людьми, кои языкам и свободным наукам не учились. Странное получалось дело: лютеранин оперировал терминами греческой Библии, а православные не владели материалом достаточно для разумного спора.
Но в ситуации ничего особенного не было, учитывая отсутствие правильного образования и училищ как на Руси, так и на православном Востоке. Что не означало, конечно, отсутствия у россиян кусательных «Ð°Ñ€Ð³ÑƒÐ¼ÐµÐ½Ñ‚ов» типа таких:
«Ð¢Ñ‹... не священ, ни рукоположен с возложением рук священничества; как ты сам и не крещен и не освящен, како тебе и иных крестити и освящати?.. У вас нет ни святителя, ни церкви, ни святых икон... ни святых мощей. Нет у вас также и святых постов... Церкви ваши не святы, потому что в них нет антиминсов с мощами мучеников...
Все чины и уставы церковные у вас отринуты... Мы знаем, что папа и все римляне еретики, отпали от православной церкви... Но все-таки у них лучше, чем у вас: мы это говорим не к похвале им, а желая вашу злейшую веру еретическую явну учинити. Хотя их учение еретическое, но только у них есть поставление кардиналов, арцыбискупов от папы...»
Стало быть, католики признают авторитет власти, а лютеране нет. Ах, злодеи! Наступление католической реакции на Западе совпало с новой волной ненависти к инакомыслию в России.
В унисон с русскими сторонниками «Ð°Ð²Ñ‚Ð¾Ñ€Ð¸Ñ‚Ð°Ñ€Ð½Ð¾Ð³Ð¾ мышления» выступили в деле Вольдемара восточные православные во главе с Константинопольским патриархом. Один лишь просвещенный Киевский митрополит Петр Могила хлопотал, чтобы принца не старались крестить вторично. Чем вызвал неизбежные подозрения в склонности к «ÑÑ…Ð¸Ð·Ð¼Ðµ»-расколу: почему-то не «Ð»ÑŽÑ‚ÐµÑ€ÑÐºÐ¾Ð¼Ñƒ», а «Ð»Ð°Ñ‚Ð¸Ð½ÑÐºÐ¾Ð¼Ñƒ». Но раскол грозил как раз Русской православной церкви, упивавшейся своим превосходством в благочестии — без училищ, без Библии и без «Ñ€Ð°Ð·ÑÑƒÐ¶Ð´ÐµÐ½Ð¸Ñ»[5].
Аргументы отечественного пошиба почему-то не оказывали целительного влияния на датского принца. «Ð˜ эта безуспешность, — по выражению митрополита Макария, — чрезвычайно огорчала царя и гибельно повлияла на его здоровье: 4 июля 1645 г. происходило последнее прение состязавшихся о вере, а 16-го июля Михаил Федорович скончался»[6].
Восшествие на престол молодого и ревностно благочестивого царя Алексея Михайловича означало мгновенную перемену в церковной политике. Безразличие Михаила сменилось при Алексее истовой энергией и крайней впечатлительностью к воздействию духовных наставников.
Патриарх Иосиф, при всем трепете царя перед его саном, не попал в их число. Духовник государя Стефан Вонифатьев с сонмом «Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ñ‚ÐµÐ»ÐµÐ¹ благочестия» успешно пестовали царский мистицизм, хотя и не могли полностью оторвать юного Алексея от его светских наставников и советников.
Иосифу оставалось выполнять царские распоряжения. Алексей Михайлович лично величал патриарха великим отцом, пастырем, великим святителем и государем, кланялся ему в землю и целовал ноги. Но, как государь всея Руси, отдавал по церковному ведомству указы, обязательные для исполнения.
Крестовый поход «Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ñ‚ÐµÐ»ÐµÐ¹» начался с приказа патриарху разослать по стране окружную грамоту духовному чину и мирянам о соблюдении благочиния Великого поста (1646 г.). В ней Иосиф традиционно, разве что необычно нервно, требовал порядка в храмах, начиная от пресечения «ÐºÑ€Ð¸ÐºÑƒ и писку», от коего православным не слышно бывает пения и чтения, до запрещения кровавых драк и грязной брани.
Согласно Уложению освященного собора, принятому по государеву указу в 1647 г., народу категорически запрещалось работать, торговать и даже ходить в бани по воскресеньям и великим праздникам, точнее, с вечера предшествующего дня, как начнут благовестить к вечерне, до вечерни праздничной. Продавать запрещалось даже съестное для людей — корм скоту продавался по вся дни невозбранно.
Освященный собор льстил себя надеждой, что лишенные работы, хождения по базарам и даже общественной бани христиане дружно двинутся в храмы на молитву. Об этом так и сообщалось в грамоте, разосланной по всем церквам России[7].
Разогревавшие религиозное рвение впечатлительного государя протопопы — Стефан Вонифатьев, Иоанн Неронов, Аввакум Петров и иже с ними — наложили столь густой отпечаток на время патриаршества Иосифа, что даже исправление церковных книг стали связывать впоследствии с деятельностью будущих «Ñ€Ð°ÑÐºÐ¾Ð»Ð¾ÑƒÑ‡Ð¸Ñ‚елей».
«Ð¡Ð²ÑÑ‚ейший патриарх Московский Иосиф, — писал в конце XVII в. известный историк раскола митрополит Сибирский и Тобольский Игнатий Римский-Корсаков, — муж престарелый, все исправление книг возложи на совет вышеупомянутых протопопов и попов», вроде бы позаботившихся о том, чтобы вставить в книги положения, на которые потом опирались староверы[8].
Что это не так, ясно показал митрополит Макарий. Но и он, по сану своему, должен был утверждать, будто справщики государева Печатного двора при Иосифе «Ð¿Ñ€Ð¸Ð²Ð½ÐµÑÐ»Ð¸ в печатные книги несколько неправых мнений, послуживших впоследствии поводом к расколу, каково особенно мнение о двуперстии для крестного знамения»[9].
Борьба официальной Церкви со староверами не позволяла справедливо разобрать историю книгопечатания при Иосифе. Даже в конце XIX в. ученый, пытавшийся объяснить, что «Ð´Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ðµ наши церковные чины и обряды никогда никем (в особенности в книгопечатании. —А. Б.) унас не искажались и не портились, а существовали в том самом виде, как мы, вместе с христианством, приняли их от греков», подвергался злобным гонениям[10].
Вдаваться в вековые споры о книжной справе при Иосифе нам нет нужды, поскольку его личное влияние на книгоиздание весьма сомнительно. Отметим только, что книг было издано много — более 36 названий, — как ни при одном из прежних патриархов, и притом разнообразных, отразивших превеликую смуту в умах московских справщиков, испытывавших, с одной стороны, давление «Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ñ‚ÐµÐ»ÐµÐ¹», с другой — настоятельную необходимость просвещения.
Иосиф тоже был смущен этой странной смесью фанатизма и прозрения необходимости «ÑÐ²Ð¾Ð±Ð¾Ð´Ð½Ñ‹Ñ… учений», между которыми колебалась при нем Русская церковь, прежде чем пасть в бездну раскола. Патриарх, конечно, признавал, что «ÑƒÑ‡ÐµÐ½ÑŒÐµ свет, а неученье тьма», однако возможные источники знаний представлялись подозрительными.
Католический и в особенности протестантский Запад вызывал у «Ð±Ð»Ð°Ð³Ð¾Ñ‡ÐµÑÑ‚ивых» православных аллергию; сильно жаловавшиеся на наступление «Ð½ÐµÐ¼Ñ†ÐµÐ²» жившие под турком греки и утесняемые в Речи Посполитой православные украинцы порождали опасения слишком явными притязаниями на роль «ÑƒÑ‡Ð¸Ñ‚елей». Те и другие издавна стремились просвещать богатых московитов с ясно выраженными меркантильными намерениями.
Патриарха эти пришлецы расстраивали, как ясно показало дело «Ð¿Ñ€ÐµÐ¼ÑƒÐ´Ñ€Ð¾Ð³Ð¾ учителя» архимандрита великой константинопольской церкви Венедикта. Его прибытие в Москву было основательно подготовлено еще при Михаиле Федоровиче Палеопатрасским митрополитом Феофаном. От имени Константинопольского патриарха Парфения тот упорно доказывал государю необходимость завести в Москве греческую типографию и училище.
Жалостная история о том, как католики и протестанты наводняют православный Восток своей печатной продукцией, смущая «Ð³Ñ€ÐµÐºÐ¾Ð²» замаскированными в церковных и святоотеческих книгах ересями, произвела впечатление на московские власти.
Идея печатать в Москве «Ð½ÐµÐ¿Ð¾Ð²Ñ€ÐµÐ¶Ð´ÐµÐ½Ð½Ñ‹Ðµ» книги для греков была привлекательна, но для царя Михаила несколько преждевременна. А мысль о греческом учителе для просвещения московских детей в области философии и богословия «Ð½Ð° греческом языке и русском» выглядела подозрительно даже с точки зрения цели.
Благодаря училищу, говорил митрополит, среди россиян подготовятся знающие люди, которые станут переводить неповрежденные греческие книги и исправлять по ним прежние переводы. Получалось, что именно милостынесоискатели владеют истиной, которой доселе полновластно обладало московское духовенство во главе с самим патриархом!
Прибывший в 1646 г., уже после воцарения Алексея Михайловича, учитель Венедикт вполне подтвердил эти опасения. Он направлялся в Москву за милостыней для своего монастыря, где имел училище богословия, только задержался в Киеве для преподавания греческого языка в коллегиях митрополита Петра Могилы, пока Феофан не побудил его спешить в Россию «Ð´Ð»Ñ учения и печати».
Ученый грек не преминул высокомерно отозваться о москвичах, которые думают, что «Ð¾Ð½Ð¸ великие мудрецы и ученые», и получил суровую отповедь на тему талантов, которые даются исключительно от Бога. Никто не должен величать себя учителем и богословом, заявили Венедикту, но лишь принимать такую похвалу из чужих уст. Апостол Павел, напомнили греку, более других потрудившийся в богословии, считал себя меньшим из апостолов. Особенно же при патриархе неприлично и крайне дерзко младшему по сану называть себя учителем и богословом. Не следует забывать, как Господь обличал книжников и фарисеев, которые величали себя учителями!
Посрамленный основательностью московского чинопочитания, ученый грек отбыл на родину с пристойной милостыней. Более преуспели киевляне, также претендовавшие на роль учителей. Еще в 1640 г. Петр Могила просил царя Михаила создать в Москве обитель для иноков Киевского Братского монастыря, где они могли бы обучать россиян славяно-греческой грамоте.
При новом государе царский фаворит Федор Михайлович Ртищев создал такой монастырь и призвал с Украины «Ð¸Ð½Ð¾ÐºÐ¾Ð², изящных во учении грамматики славенской и греческой, даже до риторики и философии». Царь, в свою очередь, просил в 1649 г. нового Киевского митрополита Сильвестра Коссова прислать в Москву знатоков греческого и латыни для подготовки к печати славянской Библии.
Неизвестно, советовались ли в этом деле с патриархом Иосифом, но против деятельности новых справщиков Арсения Сатановского и Епифания Славинецкого, а также учителей из монастыря Ртищева архипастырь имел основания не возражать. На Печатном дворе при Иосифе был издан учебник «Ð¿ÐµÑ€Ð²Ð¾Ð¹ от семи наук свободных» — «Ð¡Ð»Ð°Ð²ÑÐ½ÑÐºÐ°Ñ грамматика» Мелетия Смотрицкого (1648), «ÐšÐ½Ð¸Ð³Ð° о вере» игумена Киевского Михайловского монастыря Нафанаила (1648), «ÐšÑ€Ð°Ñ‚кий катехизис» Петра Могилы (1649) и др. западнорусские сочинения (начиная с «ÐšÐ¸Ñ€Ð¸Ð»Ð»Ð¾Ð²Ð¾Ð¹ книги» 1644 г.), сердечно принятые даже «Ð±Ð»ÑŽÑÑ‚Ð¸Ñ‚ÐµÐ»ÑÐ¼Ð¸».
Однако этим последним не понравилось, что киевляне быстро завоевали авторитет как богословы. Характерно доносительное дело 1650 г., наполненное подозрениями, что киевляне учат «Ð³Ñ€ÐµÑ‡ÐµÑÐºÐ¾Ð¹ грамоте, а в той грамоте и еретичество есть», тем паче «ÐºÑ‚Ð¾ по латыни выучится, тот с правого пути совратится». Смысл подобных разговоров состоял в желании пресечь просветительную деятельность киевских старцев: «Ð˜ так они всех укоряют и ни во что ставят благочестивых протопопов Ивана и Стефана (то есть Неронова и Вонифатьева. —А. Б.)и других...»
Ревность духовных фаворитов государя выплескивалась на светских приближенных Алексея Михайловича: помимо Ртищева обвинения в ереси коснулись всесильного царского дядьки боярина Бориса Ивановича Морозова. Иосиф, ни в коей мере фаворитом не являвшийся, оставался в стороне от нападок на ученых киевлян и от обвинений в приверженности «ÐµÑ€ÐµÑ‚Ð¸Ñ‡ÐµÑÐºÐ¾Ð¹» грамоте.
Патриарх мирился с тем, что даже канонизация святых переходила в сферу деятельности самодержца (и его личного окружения). Мощи преподобного Александра Свирского были «ÑÐ²Ð¸Ð´ÐµÑ‚ÐµÐ»ÑŒÑÑ‚Ð²Ð¾Ð²Ð°Ð½Ñ‹» (в 1641 г.) и затем перенесены (в 1643 г.) по указам Михаила Федоровича. Дело об открытии чудотворной иконы Божьей Матери Казанской велось в Патриаршем судном приказе, но по указам царя и патриарха, а перенесение ее иконы и установление всероссийского празднования 22 октября состоялись повелениями одного государя (в 1648 г.).
Также дела о свидетельствовании мощей преподобного Кирилла Новоезерского (в 1648 г.) и благоверной княгини Анны Кашинской (в 1649 г.) велись светской и духовной властью совместно, но положение первых в новую серебряную раку (в 1651 г.) и перенесение последних (в 1652 г.) были личным, даже семейным занятием Алексея Михайловича. Преподобный Савва Сторожевский был причтен к лику святых освященным собором (в 1649 г.), открытие же мощей его стало делом царя и лишь вторым — патриарха (в 1652 г.).
Единственное исключение — открытие мощей благоверного великого князя Юрия (Георгия) Всеволодовича 5 января 1645 г. Иосиф, видимо, воспользовавшись междуцарствием, благословил этот акт сам и лично прислал серебряную раку для этих мощей Успенскому собору родного города Владимира[11].
При ревностном в вере царе Алексее и его еще более ревнивых духовных наставниках такой свободы патриарху не давали. Даже подготовленную в 1650 г. к печати «ÐšÐ¾Ñ€Ð¼Ñ‡ÑƒÑŽ» — главный свод церковного права — Иосифу издать не удалось. Книга, подчеркивающая значение русского патриаршества, была заново освидетельствована и издана только Никоном.
Усиленно разогреваемый заинтересованными лицами, религиозный пыл Алексея Михайловича с годами не ослабевал, но разгорался до фанатизма в опасном сочетании с уверенностью в своей мессианской роли — смесь, дорого стоившая Русской православной церкви! А в 1649 г. к числу влиятельных богословов, кроме «Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ñ‚ÐµÐ»ÐµÐ¹» и киевлян, прибавился еще хитроумнейший грек Паисий, патриарх Иерусалимский.
Незаурядный мастер интриги и великий комбинатор, он отличался к тому же знанием Москвы, где побывал милостынеискателем в 1636 г. На сей раз Паисий за пять месяцев заложил прочную основу для кардинальной перемены традиционного полупочтительного-полупрезрительного отношения россиян к «Ð³Ñ€ÐµÐºÐ°Ð¼» (как называли вообще православных с Востока).
Он, во-первых, втерся на всех церемониях на равное место с патриархом Московским. Во-вторых, доказал государю, что его, самодержца, заслугой может стать великая миссия искупления Гроба Господня (увы, из неоплатного долга туркам). В-третьих, Паисий убедил российские власти в необходимости тесного политического контакта с греками.
Это удалось не сразу. Рассказы Иерусалимского патриарха, как он призывал поляков не притеснять православную веру, а Богдана Хмельницкого — не искать помощи у мусульман, не произвели в Москве впечатления. Паисий благословил Алексея Михайловича «Ð¿Ñ€Ð¸ÑÑ‚ÑŒ превысочайший престол великого царя Константина, прадеда (в смысле предка. —А. Б.)твоего». И вновь почувствовал холод. Восточное духовенство часто использовалось Посольским приказом как орудие политических игр (в том числе для шпионажа), но не должно было претендовать на руководящую роль в светских делах.
Только определив реальные цели внешней политики правительства Алексея Михайловича и решив ограничить себя рамками церковной сферы, Паисий смог нанести верный удар. Под его руководством греки и их московские друзья пустились доказывать, что все православные славяне Речи Посполитой и Османской империи, находившиеся в духовной юрисдикции Константинопольского патриарха, верят по-гречески!
Московское правительство, готовившееся раздвинуть границы на западе и юго-западе, было до крайности заинтересовано, чтобы местное население приняло русские войска как братьев-освободителей, а царскую власть — как родную. Тем с большим вниманием слушали Иерусалимского патриарха, когда он рассказывал о «Ð½ÐµÐ¸ÑÐ¿Ñ€Ð°Ð²Ð½Ð¾ÑÑ‚ÑÑ…» русских церковных обрядов, — ведь получалось, что указанные отличия могут помешать трогательному единению сердец под крыльями двуглавого орла...
Но главной удачей Паисия стало установление взаимовыгодного контакта с Новоспасским архимандритом Никоном, которого удалось продвинуть на Новгородскую митрополию и сделать, таким образом, главным претендентом на патриарший престол. Хитроумный грек не ошибся в своем выборе.
Иосиф, правда, все не умирал, к тому же сумел послать на Восток (по согласованию с Посольским приказом) умнейшего и образованного иеромонаха Троице-Сергиева монастыря Арсения Суханова: рассмотреть, что там у греков за чины и обряды? И ученый старец, еще не миновав Молдавии, убедительнейшим образом доказал, что славяне не только не склонны перенимать греческие новшества, выдаваемые за старину, но ненавидят надменность новоявленных «ÑƒÑ‡Ð¸Ñ‚елей веры», жестоко преследующих славян за приверженность московским книгам и обрядам.
Суханову не слишком поверили даже «Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ñ‚ÐµÐ»Ð¸», не говоря уже об ослепленных собственными планами политиках. Только потом, когда Никон нанес удар не только по древним обрядам, но в первую очередь по «Ñ€ÐµÐ²Ð½Ð¸Ñ‚ÐµÐ»ÑÐ¼», Аввакум со товарищи уяснили, что «ÐŸÑ€ÐµÐ½Ð¸Ñ с греками о вере» Арсения Суханова суть столп и утверждение истины старой веры[12].
А пока они сами бросились на того, кто послал Суханова на Восток, и, объединившись с киевлянами и грекофилами, пытались заставить Иосифа переменить обычай «Ð½Ð°Ñ€ÐµÑ‡Ð½Ð¾Ð³Ð¾» церковного пения ради более благолепного «Ñ€Ð°Ð·Ð´ÐµÐ»ÑŒÐ½Ð¾Ñ€ÐµÑ‡Ð½Ð¾Ð³Ð¾». Патриарх, учитывая необходимость согласовать продолжительность службы с возможностями прихожан, дозволял ее «Ð³Ð¾Ð²Ð¾Ñ€Ð¸Ñ‚Ð¸ голоса в два, а по нужде и в три .
Реально в храмах читали и пели «Ð³Ð¾Ð»Ð¾ÑÐ¾Ð² в пять, и в шесть, и больши». При этом россияне склонны были варьировать ударения и полнозвучие в пользу красоты пения, добавлять по эстетической надобности слоги, словом — исполнять церковный текст как свой, народный. Чем заслужили от всего сонма сторонников благочиния клеймо хульников и еретиков.
История примучивания старика Иосифа к новой «Ñ‡Ð¸Ð½Ð½Ð¾Ð¹, безмятежной и единогласной» (и ужасно долгой) службе вызывает подлинную жалость к патриарху. Он не мог взывать к здравому смыслу — ревнителям было в высшей степени безразлично, захотят ли и смогут ли прихожане выстаивать многие часы в храмах. Для того и власть, чтобы заставить!
Иосиф сопротивлялся молча, отослав вопрос, среди массы столь же мелочных (но названных «Ð²ÐµÐ»Ð¸ÐºÐ¸Ð¼Ð¸ церковными потребами») к Константинопольскому патриарху Парфению (в 1650 г.). Так прошел год.
9 февраля 1651 г., через два-три месяца после получения ответа Парфения, сам государь взялся за дело, призвав во дворец патриарха с освященным собором и навязав безмолвствующим архиереям решение о единогласии. В 1652 г. Алексей Михайлович лично приказал пересмотреть и исправить нотные книги для утверждения «Ð¸ÑÑ‚инноречного» пения во всех городах и весях государства.
Иосиф молчал, За него вполне высказались московские приходские священники, уверенные, что мыслят одинаково с патриархом.
— Заводите вы, ханжи, ересь новую, единогласное пение... — говорил один. — Беса имеете в себе, все ханжи... и протопоп Благовещенский (Стефан Вонифатьев. —А. Б.)такой же ханжа!
— Мне к выбору, который выбор о единогласии, руки не прикладывать, — заявлял другой, — наперед бы велели руки прикладывать о единогласии боярам и окольничим, любо им будет единогласие!
— Нам де хотя умереть, — заявляли священники доносчику, — а к выбору о единогласии рук не прикладывать. Ты, ханжа, еще молодой, уже был у патриарха в смирении, а ныне у патриарха в смирении будешь же!
Но патриарх ничего поделать не мог, священников царским указом поволокли в «Ñ€Ð¾ÑÐ¿Ñ€Ð¾Ñ» и заставили «Ð¿Ð¾Ð²Ð¸Ð½Ð¸Ñ‚ÑŒÑÑ».
Положение Иосифа лучше всего характеризуется историей принятия Соборного уложения 1649 г. Перепуганный народными восстаниями самодержец должен был прибегнуть к совету с патриархом, освященным собором и сословными представителями, предложил даже «ÐºÐ¾Ñ‚Ð¾Ñ€Ñ‹Ðµ статьи написаны в правилах св. апостол и св. отец и в градских законах греческих царей, и пристойны те статьи к государственным и к земским делам — и те бы статьи выписать».
Но составление нового свода российских законов прошло без малейшего участия духовенства, авторитет коего использовался исключительно для прикрытия. Помимо прочего, 1-я статья главы XIII утверждала создание Монастырского приказа — светского учреждения, которому подведомственны стали все дела, касающиеся Церкви и духовенства.
А 42-я статья главы XVII напрочь запрещала духовным землевладельцам и корпорациям приобретение каким-либо путем «Ñ€Ð¾Ð´Ð¾Ð²Ñ‹Ñ…, и выслуженных, и купленных вотчин». И в этой статье, будто в насмешку, заявлено, что она принята по совету с патриархом «Ð¸ со всем освященным собором»!
Цена мнения духовенства, впрочем, была равна в глазах правительства цене позиции любых других сословных групп, если они не проявляли в данный момент опасной силы (например, разогнав охрану и держа государя за пуговицу на кафтане). Так, в 1651 г. Иосиф с освященным собором первыми рассматривали обращение Алексея Михайловича относительно внешней политики, письменно разрешили расторгнуть мир с Польшей и присоединить Украину к России. Правительство узнало и мнение всего Земского собора — после чего попросту забыло о нем[13].
В положении человека, чье слово стоило меньше, чем шептание на ухо государю какого-нибудь протопопа, зная, что против него создается «Ð²ÐµÐ»Ð¸ÐºÐ¾Ðµ мнение», Иосиф говорил в отчаянии: «ÐŸÐµÑ€ÐµÐ¼ÐµÐ½Ð¸Ñ‚ÑŒ меня, скинуть меня хотят! А если и не отставят, то я сам от срама об отставке стану бить челом».
В ожидании свержения патриарх ударился в чрезвычайное скопидомство, собирая деньги и упаковывая припасы с изумительной, поразившей даже хозяйственного царя тщательностью: «ÐÐµ было того сосуда, чтоб не впятеро оберчено бумагою или киндяком!» Все патриаршие служители были повергнуты убавлением жалованья в великую нищету. Богатство Иосифа достигло огромных размеров.
Царь отрицал, что подумывал об освобождении места для своего любимца Никона: «Ð˜ на уме того не бывало и помыслить страшно на такое дело... хотя бы и еретичества держался, и тут мне как одному отставить его без вашего (духовного. —А. В.)собора?.. Отнюдь того не бывало, чтоб его, света, отставить или ссадить с бесчестьем». Но самодержец в ту пору был игрушкой в ловких руках фаворитов.
Когда в 1652 г. Алексей Михайлович затеял перевезти в Москву мощи московских святителей — митрополита Филиппа, патриархов Иова и Гермогена, пострадавших от светских властей, Иосиф только плакал и приговаривал: «Ð’от смотри, государь, каково хорошо за правду стоять — и по смерти слава!»
Едва мощи Иова поставили в Успенском соборе, патриарх стал рассуждать, «ÐºÐ¾Ð¼Ñƒ в ногах у него лежать?» «Ð¢ÑƒÑ‚ Гермогена положим» — сказал царь. «ÐŸÐ¾Ð¶Ð°Ð»ÑƒÐ¹, государь, меня тут, грешного, погребите!» — молвил Иосиф и десять дней спустя, 15 апреля 1652 г. скончался.
Послание Алексея Михайловича Никону с приглашением сему «ÑÐ¾Ð»Ð½Ñ†Ñƒ, сияющему по всей вселенной», принять вдовствующую Церковь, исполнено характерным сочетанием трепета перед саном и пренебрежения к личности смиренного патриарха.
Когда во время вечери прибежал келарь со словами: «ÐŸÐ°Ñ‚риарха, государь, не стало!» — «Ð² ту пору ударил Царь-колокол три раза и на нас, — пишет самодержец, — такой страх и ужас нашел, едва петь стали, и то со слезами, а в соборе у певчих и у властей всех от страха и ужаса ноги подломились, потому что кто преставился? ... Прежнего отца и пастыря лишились, а нового нет». Что особенно худо в канун праздника. «ÐžÑ‚певши обедню, — продолжает Алексей Михайлович, — пришел я к нему, свету, а он, государь, уже преставился, лежит как есть жив, и борода расчесана, лежит как есть у живого, а сам немерно хорош. И простясь с ним и поцеловав руку, пошел я к умовению ног».
Вскоре и все приставленные к бдению над телом игумены и дворяне разбежались; первыми уехали по домам облагодетельствованные Иосифом. Обнаружив такой непорядок, царь весьма рассердился. Еще пуще расстроил его кричащий над телом во все горло единственный поп.
«Ð”ля чего не по подобию говоришь! — напустился на беднягу Алексей Михайлович.
— Прости, государь, — отвечал он, — страх нашел великий, в утробе у него, святителя, безмерно шумело, так меня и страх взял; вдруг взнесло живот у него, государя, и лицо в ту ж пору стало пухнуть: меня и страх взял, думал, ожил! Для того я и двери отворил, хотел бежать.
— И на меня, — продолжает царь сию гоголевскую сцену, — от его речей страх такой нашел — едва с ног не свалился! А вот и при мне грыжа-то ходит очень прытко в животе, как есть у живого. И мне пришло помышление такое от врага: побеги ты вон, тотчас тебя, вскоча, удавит!
— И я, перекрестясь, — пишет Никону храбрый самодержец, — взял за руку его, света, и стал целовать. А в уме держу то слово: от земли создан и в землю идет, чего бояться?»...
На похоронах Иосифа все, начиная с царя, в особенности фавориты, рыдали в три ручья. И было от чего плакать — на смену смиренному патриарху шел архипастырь грозный, готовясь вить веревки из самодержца и нахлестывать ими освоеволившихся придворных и духовных.
Пока Алексей Михайлович испытывал сильнейшие терзания, удерживая себя от «Ð¿Ð¾ÐºÑƒÑˆÐµÐ½Ð¸Ñ» на замечательно богатое Иосифово добро[14], Никон триумфально шествовал к Москве, неся, как знамя, отнятые у соловецких монахов мощи митрополита Филиппа: святыню воистину чудотворную, коли она смогла вскоре бросить на колени и заставить повиниться перед Церковью искони преступную российскую светскую власть.

[1] Чины избрания и поставления см.: ДРВ. М., 1787. Ч. 6. С. 223—261. См. также: Дворцовые разряды. Спб., 1851. Т. 2. С. 675—676.
[2] Попов А. Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869. С. 319.
[3] ААЭ. Спб., 1836. Т. 4. № 57. С. 84.
[4] Поучение... Иосифа патриарха Московского... М., 1642 или 1644 год. См.: Макарий. История Русской церкви. Спб., 1882. Т. 11. С. 98-104.
[5] Православный собеседник. 1861. Т. 2. С. 241-276, 391-418; СГГиД. М., 1822. Т. 3. № 117; Соловьев С. М. Сочинения. М., 1990. Кн. 5. С. 217-235.
[6] Макарий. Указ. соч. Т. 11. С. 105-114.
[7] Акты Археографической экспедиции. Т. 4. № 19. С. 321, 324.
[8] Послания блаж. Игнатия митрополита Сибирского и Тобольского, изданные в Православном собеседнике. Казань, 1855. С. 91—95.
[9] Макарий. Указ. соч. С. 118-129. Цит. С. 127.
[10] Богданов А. П. Судьба профессора духовной академии // Буганов В. И., Богданов А. П. Бунтари и правдоискатели в Русской православной церкви. М., 1991. С. 493-517.
[11] Макарий. Указ. соч. С. 116—118.
[12] Богданов А. П. Автограф «ÐŸÑ€ÐµÐ½Ð¸Ð¹ с греками о вере» Арсения Суханова // Источниковедение отечественной истории за 1989 г. М., 1989. С. 175-205.
[13] Источники и литература указаны: Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI-XVII вв. М., 1978.
[14] ААЭ. Спб., 1836. Т. 4. № 57.